Датчики жидкости из пластиковых материалов. | - это волшебная сказка детства.
Золотое кольцо PDF Печать E-mail
Автор: Мирошников Г. А.   
10.09.2013 12:38


Советский автоматчик с немецким военнопленным. Фотография вероятно сделана в январе-феврале 1943 года под Сталинградом.

Воспоминания разведчика 17-й гвардейской кавалерийской дивизии Мирошникова Григория Андреевича

Этот необыкновенный, почти мифический случай произошел со мной в январские, вьюжные, метельные дни 1944 года в Белоруссии. Я в составе 61-го гвардейского кавалерийского полка 17-й гвардейской кавалерийской дивизии 2-го гвардейского кавкорпуса (Померанского, Краснознаменного, ордена Суворова) участвовал в войне 1941-1945 гг. в качестве инструктора по разведке - была такая должность в кавалерии. Я был разведчиком.

Только что части наших войск с тяжелыми кровопролитными боями заняли города Мозырь и Калинковичи на реке Припять в Белоруссии, откуда еще слышался не далекий, не прекращающийся дни и ночи гул боев.

Мне было поручено отконвоировать военнопленного в комендатуру города Мозыря. Неожиданно, когда мы вышли в открытое поле, началась вьюга.

Метель и ураганный ветер валили с ног, не было сил двигаться против ветра. На всем пространстве вокруг свирепствовал ветер и метельная мгла. Он со страшной силой гудел, свистел, рвал с деревьев оставшиеся с лета желтые сухие листья, швырял их на дорогу под ноги. Казалось, стоило развернуться вокруг себя спиной к нему, и он ударит в спину и понесет, понесет, покатит тебя без передышки, как траву перекати-поле, куда-то туда, далеко, на юг, к самому синему морю.

Впереди меня двигается силуэт пленного немца, которого я веду, подталкивая в спину дулом автомата. Он еле бредет навстречу метельной мгле, его ветхая шинелишка треплется на ветру, а о мерзлую, кочковатую, закованную в лед, колею дороги стучат каблуки его солдатских сапог.

Я знаю и понимаю, что прикрываюсь им, что он сдерживает своей фигурой напор студеного, морозного, леденящего душу ветра. Его завернутая, натянутая на самые уши пилотка была слабой защитой от разгулявшейся злой, с морозцем, видавшей всякие чудеса, шумливой, раздевающей до костей российской зимней метельной непогоды.

Вдруг немец остановился спиной к ветру, повернул ко мне лицо с воспаленными слезящимися глазами, с намерзшими сосульками, заснеженных нависших век. Его лицо, небритое, бледное, худое, заиндевелое, точь-в-точь - новогодний Дед Мороз, вставший с больничной кровати.

Показывая знаками, размахивая руками, он стал оседать на дорогу. Я понял, что дальше он идти не может под непрекращающимся напором зимнего холодного морозного дыхания смерти. Его колени медленно подгибались, и он клонился к земле. Я подскочил к нему, подставил свое плечо, и вместе с ним мы медленно осели на дорогу.

Здесь, у земли, морозный ветер, казалось, еще злее швырял в лицо заряд за зарядом, вокруг - сплошные снежные потемки. Так, прислонившись друг к другу, мы молча сидели на корточках двадцать, тридцать минут. Возможно, больше. Возможно, меньше под воющим, стонущим метельным лихом.

Я лихорадочно обдумывал наше с пленным непредвиденное, неожиданно возникшее, непонятное мое и его положение. Я понял, что мы заблудились в этой метельной круговерти. Что мне предпринять? Стрелять, звать на помощь?! Откуда звать помощь, кого?!

Мы продолжали сидеть на пустынной дороге, прижавшись, друг к другу так близко, что я ощущал его дыхание, биение его сердца, чувствовал его дрожь. Он дрожал всем своим существом, то ли от пронизывающего холода, то ли от волнения.

Дорога, по которой мы двигались, была обыкновенной фронтовой. Таких дорог, тогда, в период боев, было проложено столько, сколько требовалось интендантам, снабженцам, старшинам, шоферам, фронтовым тыловым службам. Проложено там, где это было возможно и невозможно. Фронт двигался вперед на запад, и эти временные дороги потом никем не использовались, уходили в небытие, в историю.

Вдруг, впереди нас сквозь туманную метельную мглу замелькали какие-то непонятные огоньки. Я природным чутьем, интуицией понял, что это не солдаты и, тем более, не местные жители, которые с приближением фронта уходили куда-то в леса, в лесные дебри, и мы их редко или почти никогда во время боев не встречали. Это были волки.

Я передернул автомат для стрельбы под правое плечо, нажал на спусковой крючок, послал в сторону мелькавших огоньков несколько очередей. Сквозь снежную кисею было видно, как тени метнулись куда-то в сторону - пропали. «Подействовало», - решил я.

Знаками скомандовал подниматься, толкнув пленного несколько раз в бок и, поддерживая его за локоть, встал сам и поднял его.

Поднявшись, мы вдруг посмотрели в глаза друг другу, наши взгляды встретились. Когда вокруг нас свистел только ветер и бесновалась вьюга, мое внутреннее напряжение возросло до такой степени, что в этой завирухе мне мнилось наказание господнее, мифический Дантов ад, в памяти возникли неожиданно пушкинские строки: «...Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то, как зверь она завоет, то заплачет, как дитя!...». Вокруг вьюжная белая мгла, в голове - путаница, одна мысль обгоняет другую: «Зачем он здесь!? Зачем я здесь!? Зачем мы живем в этом материальном, холодном мире, где все подвержено уничтожению, и в конечном итоге - тлену!? Есть ли у смертного человека душа? А если есть душа, то, значит, есть и Бог, а какой он, Бог? Что сейчас прибывает во мне, в этой божественной, непостижимой истине моего существа! Почему и что над нами свистит, завывает, метет? Какая грозная субстанция незримо окружает нас?»

У меня в душе какой-то кошмар, кавардак от происходящего хаоса. Куда идти с ним, ради чего все это? Зачем он здесь, на этой далекой от его родины земле Белоруссии? Кто он: рабочий, бауэр, поэт, журналист, музыкант, коммунист, фашист, кто? А, возможно, и в самом деле он Великий музыкант!

Я до такой степени растерялся, что покорно, почти с непонятным мифическим ужасом, овладевшим всем моим существом, воспринял случившееся со мною. Как я смог заблудиться в этом вьюжном, метельном, морозном мире? Мои мозги, так же как и мои мысли, замерзая, ползали в моей застывающей голове, как вши по тифозному больному.

Мы долго смотрели друг на друга, не проронив ни звука, как глухонемые. Да, мы и на самом деле были ими, не зная языка, два замерзающих, затерявшихся, заблудившихся в этой метели человека.

Как в зверинце твари бессловесные смотрят на тебя, а ты - на них, так и мы долго, долго смотрели друг другу в лицо, глаза в глаза.

У меня мысль, что сейчас нажму на спусковой крючок, на котором я, не переставая, держал указательный палец, одна очередь - и нет его, моего пленного. Но в его взгляде на меня смотрела какая-то необъяснимая, тоскливая тайна, непостижимая тайна: жизни и смерти. Казалось, по крайней мере, так тогда мне казалось, что он посвящен, что он знает эту самую тайну жизни и смерти.

Сейчас сделаю один выстрел, - и его не станет на этом свете. Какая граница между ним и мной, между жизнью и смертью? Я его не знал и не видел до этого, до сегодняшнего дня, и он меня. Зачем мы друг другу?! «Попробуй осмыслить, понять наше существование в эти секунды, - сверлит мысль мозг. - В этот час мы, люди мыслящие, не можем знать, что ждет нас, двух заблудившихся, в зимней метельной вьюге, двух смертных». Я - убежденный атеист, не признававший Бога и религии, и он сейчас мой враг, у которого на пряжке его ремня выпукло значится: «Гот мит унс», что в переводе на русский язык означает: «Бог с нами». А с нами кто? Кто со мной? Если с ними, с немцами, Бог, то кто с нами? Кто с нами, русскими? Кто!? Иосиф Сталин, тогда с ними - Адольф Гитлер! А если у меня в кармане гимнастерки тоже молитва «Живые Помощи», которую мать вложила в мою руку, когда провожала сюда меня, на эту кровавую бойню, значит, по идее, и у меня тоже есть Бог, мой Бог!

Который Бог справедливый: его или мой? Хотя мы - коммунисты-атеисты, и наше неверующее, атеистическое государство не признавало божественного сотворения мира и всего сущего на земле!

Возьму сейчас спущу курок автомата, и все мои метания, терзания, непонятные мысли, думы сразу получат свой конец, как и все на этой земле имеет свое логическое завершение. Хотя главный Божественный постулат, посыл всех религий: христианской, индуистской, сантоисской, конфуцианской, иудаистской, зоострийской, буддизма, мусульманства - не убий! А я возьму и убью! Покарает ли меня Господь Всевышний? Если нет, то, значит, все это ерунда на постном масле, возьму и хлопну!

Какой-то бред теснился в моей голове, в моем сознании, в мыслях, мелькая, как вспышки молний, потом вдруг как бы погас, исчез. Черт знает, что за галиматья лезла в голову, тревожила мое болезненное воображение заблудившегося, потерявшего ориентировку человека.

Ветер и метельные заряды не прекращались. Я указал дулом автомата вперед, и мы медленно двинулись дальше. Однако я почувствовал, что будто они стали тише.

Впереди, по всему горизонту, вдруг как-то засерело, зачернело что-то огромное, и я понял, что мы подошли к незнакомому мне лесному массиву.

Немец повернулся ко мне, посмотрел в глаза, заулыбался. Улыбка какая-то кривая, мученическая, как у Иисуса Христа, когда его подняли и прибили огромными гвоздями на крест.

Мы уже почти сдружились с ним - беда сближает даже заклятых врагов... Общая беда для нас обоих. Мы чуть прибавили шаг. Вскоре подошли к опушке. Вокруг росли высоченные, качавшиеся и шумевшие на ветру вершинами, огромные ели и сосны, между которыми виднелись другие лесные великаны и белобокие березки.

У самой опушки леса, у огромного развесистого дуба, на котором густо желтели и шелестели под ветром железным шелестом прошлогодние ржавые листья. Лежала разбитая наша танкетка, легкий танк Т-27, которые были в начале Отечественной войны на вооружении нашей армии; они с бензиновым двигателем и, при ударе трассирующей разрывной пулей, загорались как факелы. Рядом с танкеткой стояли, припорошенные снегом, два ящика, тоже наших родных противотанковых гранат ПГ-400. Я приказал немцу знаками остановиться и присесть за башню танкетки, которую отбросило взрывом, и она лежала метра на два рядом. Взял одну из гранат, размахнувшись, швырнул ее в сторону леса, упал за танкетку. Граната отлетела на довольно далекое расстояние, рванула. Когда я поднялся из-за танка, немец распластался, лежал на земле головой к ящикам с гранатами. Я показал ему знаками, что если бы гранаты в ящиках детонировали и рванули, ты бы оказался там, - я указал ему вверх, куда-то туда, выше верхушек сосен, видимо, он понял меня, скривив губы, заулыбался замерзшей тяжелой улыбкой, видно было, что ему не до веселых шуток, дум. Из-за пазухи я достал пайку хлеба, которую захватил с собой, разломил, отдал вторую половинку пленному, приказав подниматься, и дулом автомата указал идти туда, вперед по опушке, где виднелся уже припорошенный след то ли от гусениц танка, то ли от колес автомашины.

Сверившись с компасом, который у нас, разведчиков, всегда был с собой, примерно определился, куда мне следовало идти. Немец шел почти рядом со мной, молча жевал хлеб. Потом, неожиданно порывшись в кармане, достал оттуда золотое кольцо, одел его на безымянный палец, показал мне, чему я немало удивился.

Когда я принимал его, то не обыскивал, заведомо зная, что там, где я его взял, принял у ребят, они дотошно обыскивали и проверяли его. И вдруг - золотое кольцо! Как оно могло оказаться, остаться у него?! Как он мог его сохранить! ...Невероятно - чудеса!

Войдя в лес, куда свернула колея, и где ветер, снег и мороз были намного меньше и тише, спокойнее, немец вдруг остановился и начал знаками показывать мне, что он отдаст мне это свое золотое кольцо, если я отпущу его восвояси. Так я его понял. Поначалу я удивился его смелости и не мог поверить, как это он, пленный, безоружный человек, враг, может предлагать мне совершить такое святотатство - просить у меня такой «малости» или, может, «милости», - отпустить его за золотое обручальное кольцо? Купить у меня свободу за золото, за золотое кольцо! Заставить меня совершить подлость, измену, предать долг, солдатскую честь!

Признаться, я был ошарашен, однако, почему-то не рассердился и не озлобился на него за его предложение.

Потом я понял, что я - человек другого мира, другой идеологии. А он - человек тоже с другого, непонятного тогда нам, советским людям, мира, - у него другая жизнь, другие законы и нравы.

Покачал отрицательно головой из стороны в сторону, дескать, нельзя у нас предлагать такое, такие «штуки» у нас не пройдут! У нас другое, непонятное ему воспитание. Нас ни за какое золото, и ни за какие деньги не купишь.

Указав ему кивком головы вперед, я передернул затвор автомата, дал очередь, и он правильно понял меня, что надо шагать туда, куда я указал ему, и куда я его поведу.

Примерно через полчаса ходьбы по лесной дороге мы вышли на другую, настоящую дорогу, по которой двигались беспрерывным потоком повозки, танки, автомашины. Явственно слышался не прекращавшийся гул не далекого фронта.

Шоферы и другой фронтовой люд, солдаты, сидевшие в кузовах автомашин, с любопытством смотрели на нас двоих: русского и пленного немца, шагавших по снежной фронтовой дороге, в ту же сторону, куда двигались все, к не далекому переднему краю, на запад, откуда доносился гром боя, раскаты взрывов, орудийная пальба.

Вскоре около нас, притормозив, остановилась легковая автомашина, из которой вышел незнакомый мне военный в звании майора и спросил, в чем дело, откуда и куда я конвоирую этого военнопленного. Я, как мог, пояснил ему, рассказав сбивчиво и, наверное, не очень понятно, что мы заблудились в метель и вьюгу, путались в лесу и вышли, наконец, на эту дорогу, и теперь я двигаюсь в надежде, что мне, возможно, впереди встретится комендатура, куда я сдам пленного и возвращусь в свою кавалерийскую часть. Майор оказался сотрудником «Смерша», в то время, в Отечественную войну, организация, которая занималась дезертирами, паникерами, предателями и Другими отщепенцами, то есть мне, в каком-то разе, «повезло».

Выслушав мой рассказ, майор недоверчиво посмотрел на меня: все-таки он, наверно, не полностью поверил моему сбивчивому, путаному рассказу, не спросив и не проверив документы, предложил сесть вместе с моим пленным в автомашину, что мы молниеносно проделали.

Заурчав мощным мотором, «джип», а это был американский «джип», таскавший на фронте противотанковую пушку «сорокапятку» с боекомплектом и прислугой, рванул и, обгоняя идущий транспорт, вскоре въехал в незнакомый мне город. Это был город Мозырь. Автомашина подкатила к небольшому, со светлой обшарпанной побелкой, домику, в котором размещалась комендатура города Мозыря, где у меня без долгих проволочек приняли пленного. Согласно положенному порядку, я получил расписку от коменданта о приеме пленного, узнал, где дислоцируется в настоящее время моя 17-я гвардейская кавалерийская дивизия, вскоре разыскал ее, возвратился в свой разведвзвод.

Потом, рассказывая своим разведчикам об этом удивительном случае, мы вместе удивлялись и шутили над наивностью немецкого солдата, который хотел соблазнить меня, советского солдата, блеском золотого кольца.

Где он теперь, этот мой тогдашний враг? Здравствует ли он, или его уже нет в живых? Вернулся ли он в свой фатерланд с той жестокой, кровавой войны, и если возвратился, то рассказывал ли он родным и близким, своим детям, если они у него были, о том случае, когда он хотел купить себе свободу у русского солдата за золотое кольцо?

Вспоминал ли он все то, что произошло с ним и мной в тот морозный, вьюжный январский день 1944 года тогда, в Белоруссии, наш совместный с ним поход: он - военнопленный, а я - конвоир.

Немецкий солдат, если ты жив, отзовись! Прошу.


 

Источник:
"Военно-исторический архив", 2002, № 6 (30)

Обновлено 10.09.2013 13:55
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Copyright © 2003-2014 WELTKRIEG.RU